3ae95ea9

Иванов Всеволод - Гривенник



Всеволод Иванов
Гривенник
Рассказ
Произошло это еще до войны.
Я и моя жена служили в "драматическо-комедийно-русско-украинской
труппе" в одном из уездных городков, существовали от спектакля до спектакля:
то авансами, то клочками гонорара.
Когда внезапно (хотя явление это далеко не внезапное, а обычное)
скрылся наш антрепренер, захватив кассу, так же внезапно, как листья осенью
(кстати, был конец сентября), рассыпались актеры.
-- Подведем итог? -- предложил я жене по приходе в комнату
"меблированных со всеми удобствами номеров".
Жена обвела взглядом наш багаж и весьма красноречиво вздохнула:
-- Одеяло -- рубль. Парики и краски -- два. А там -- книги, белье да
чемодан. Разве фрак твой продать?
-- А я в чем играть буду?
--Тогда делай, как хочешь. Я не знаю. А до станции восемьдесят верст.
Еще не забудь -- хозяину две недели не плачено.
Жена опустилась на кровать и загрустила. Я прошелся несколько раз из
угла в угол. Потом решился:
-- Айда пешком! Экономия...
Удивительные женщины! Ведь в положении ничего не изменилось к лучшему,
а жена развеселилась и даже что-то замурлыкала.
Да простит мне квартирохозяин (если он это читать будет), но обманул я
его с большим удовольствием. Ибо до тошноты опротивела мне его блиноподобная
физиономия с написанным на ней убытком, с постными словами:
-- Какие жильцы актеры! Маята...
Одеяло и прочее имущество я спустил в окно, сам туда же спустился. Жена
вышла через коридор из дверей нашего номера, громко крикнув:
-- Иду в клуб на репетицию!
Маленький степной городишко прошли в несколько минут. Дальше -- степь.
Мы сильно торопились. Мелькнули последний раз крылья мельницы, кресты на
соборной площади и высокая каланча.
Люблю я степь осенью. Сухая, щетинистая, серая, как голодный волк, --
кровью наливается она в часы восхода и заката. И нигде, как только в ней
одной и только осенью, можно познать красоту серого -- огромного, всегда
злого, всегда хмурого. 3десь нет мягких красок, нежных запахов -- серая
полынь, чьи горькие запахи господствуют беспредельно и, пожалуй, вечно.
Шли не торопясь. Наша собачонка, маленькая, не привыкшая к ходьбе,
скоро устала и умильно поглядывала на наши руки.
-- Что, Тайка, устала? -- спрашивала жена и брала ее на руки. Собачонка
старалась благодарно лизнуть жену в лицо.
Ночевали верстах в тридцати от города, у новоселов-хохлов. Хитроватые
переселенцы удивленно расспрашивали у нас:
-- Хиба нэма земли, що пришла нужда бродить, як слепцы?
И еще больше удивлялись, узнав, что мы совсем и не имеем желания пахать
землю. Тут я услышал, как вкусно произносится некоторыми слово:
-- З-з-з-эмля!.. -- протяжно, любовно и с большим сердцем. Укладываясь
на сноп соломы, жена довольным голосом сказала:
-- Хо-ро-шо!
Но на другой день ничего хорошего не было. Подул частый здесь ветер.
Холодный, пронизывающий, поднимающий клубы удушливой, мелкой, как дым, пыли.
Заходили по небу обрывки темных туч, похожих на лоскутья.
-- Дождь буде, -- сказал переселенец, у которого мы переночевали,--
Гостюйте ще.
-- Пойдем, -- решили мы оба.
-- А по дороге кто 6yдет? -- спросила жена.
-- А будут нимцы...
-- Немцы? А какие?
-- Такие, що нимцы. Звистно. Колонисты...
Мы пошли.
Прошли верст десять.
Ветер налетал шквалами, заставляя вздрагивать от холода. Туча синяя с
белым отливом заполостнула полнеба.
-- Продрогла я, -- сказала жена. -- И Тайка замерзла.
Собачонка действительно дрожала, часто поднимала кверху черненький,
точно шагреневый, носик и жалобно пови



Назад